Официальный сайт журнала "Экология и Жизнь"
You need to upgrade your Flash Player or to allow javascript to enable Website menu.
Get Flash Player  
Всё об экологии ищите здесь:
  Сайт функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям  
Сервисы:
Каналы:
Каналы:
Блоги:
Дайджесты,
Доклады:

ЭКО-ВИДЕО



Реклама


Translate this page
into English

Translate.Ru PROMT©


Система Orphus


Главная О НАС / ABOUT US Статьи Дарвинизм и креационизм/В.А. Красилов/ К 210-летию Чарльза Дарвина

Дарвинизм и креационизм/В.А. Красилов/ К 210-летию Чарльза Дарвина

Дарвинизм и креационизм/В.А. Красилов/ К 210-летию Чарльза Дарвина

Мы начинаем публикацию статей, ранее опубликованных в печатной версии журнала, показывающих, что эволюционная теория продолжает вызывать массу разногласий по основным и казалось бы исторически «яным» впросам, служит предметом серьезгных споров и трактовок. Создание эволюционной теории традиционно отсчитывают с ноября 1859 года — даты публикации труда Чарльза Дарвина «Происхождение видов путём естественного отбора, или Сохранение благоприятных рас в борьбе за жизнь» (On the Origin of Species by Means of Natural Selection, or the Preservation of Favoured Races in the Struggle for Life), вызвавшего ожесточенную полемику. Однако автор статьи — профессор Валентин Абрамович Красилов, считает, что эволюционная теория совсем не так нова, как казалось (и продолжает казаться) ее оппонентам.

Дарвинизм и креационизм, В.А. Красилов (статья написана к 200-летнему юбилею Ч.Дарвина)

Нас учат, что современная биология зиждется на  теории  эволюции,  в  основном  созданной английским  биологом  Чарльзом  Дарвином  и получившей дальнейшее развитие в результате со- временных достижений генетики. У Дарвина, разумеется,   были   предшественники,   высказывавшие смутные  догадки  относительно  эволюции,  сейчас полностью или почти забытые. Среди них Ж.Б. Ла- марк памятен тем, что заявленный им механизм на- следования приобретенных признаков имел стойкое влияние  на  умы  биологов,  и  современной  теории эволюции  пришлось  приложить  немалые  усилия  к искоренению этих ошибочных представлений. Хотя не все подробности выяснены, теперь уже не вызывает сомнений, что эволюционный путь от бактерии до человека пройден в результате случайных изменений, поддержанных естественным отбором, а чело- век произошел от обезьяны в процессе трудовой деятельности, т. е. путем естественного отбора наиболее трудоспособных обезьян. Ортодоксальные деятели церкви всегда выступали против Дарвина, а сейчас активными   противниками   дарвинизма   являются креационисты, придерживающиеся библейских представлений  о  сотворении  мира.  В  силу  этого одной из задач современного эволюционизма (дарвинизма) является борьба с креационизмом.

Я, несомненно, вызову удивление одних и возмущение других, если заявлю, что все это не имеет ни- чего общего с действительностью. Цель этого очерка — показать, что эволюционизм с самого начала был интеллектуальной составляющей христианской цивилизации. Уже по этой причине противопостав- ление богословия эволюционизму несостоятельно, как непродуктивен и отрыв современного эволюци- онизма от его религиозно-философских корней. Проблема, как мы увидим, не сводится к поверх- ностным противоречиям между так называемыми дарвинистами и креационистами (хотя бы  потому, что Дарвин был видным представителем религиозно- философского креационизма своего времени). Только в результате крайнего упрощения как религиозной, так и эволюционной философии они оказались по разные стороны баррикады, которую вообще не следовало возводить.

При всем уважении к Дарвину и не меньшем уважении к Ламарку считаю необходимым напомнить, что оба они стояли не в начале, а в самом конце развития эволюционных представлений, возникших на заре христианской эры. Глубже вглядитесь в природу, и перед вами откроется тайна, надо только верить. Эти слова Гёте в полной мере относятся к аристотелевской «лестнице природы», восходящей от низших форм к человеку. Для нас «лестница природы» имеет смысл эволюционной последовательности, но в античном мире время еще не было вектором. Слепые пряхи поступательное движение сотворить не могут, а боги таких полномочий не имели. Будущее в виде судьбы существовало  одновременно  с  настоящим и прошлым,  оно  не  наступало:  человек  входил в него, как гонимый штормами парусник в заветную гавань. Популярные в древнем мире мифы о превра- щении людей в животных и наоборот, собранные Овидием в его «Метаморфозах», были, скорее всего, отголоском тотемических представлений и никакого отношения к эволюционной теории не имели.

Поступь истории как последовательного созидания впервые прозвучала в библейской истории, ко- торая отличается от всех других историй такого рода тем, что мир возник не одномоментно, а в результате последовательных творческих актов, в какой-то степени повторяющих аристотелевскую «лестницу». Это была система взглядов, коренным образом отличавшаяся от античной. То понимание времени, которое она несла, было необходимой предпосылкой эволюционного  мировоззрения.

Один из основателей христианского богословия Святой (в православной традиции Блаженный) Августин видел в Библии предмет рационального исследования и допускал возможность эволюцонной  интерпретации  генезиса,  хотя  и  склонялся к мысли, что речь там идет о плане действий (интеллектуальном дизайне, как стали говорить позднее), а не о его реализации. В любом случае история сотворения мира, по Августину, глубоко символична и ее прочтение — бесконечный путь познания божественного, проявляющегося во всем, что естественно присуще человеку и природе. По этому пути богослов должен идти впереди, а не плестись за мирянами, осыпаемый насмешками.

В то же время взгляд Августина на человеческую природу был не слишком оптимистичным и совершенно исключал представление о свободе воли, утверждая предопределенность человеческих судеб. Его оппонент, выходец из северных краев Пелагий, учил, что человек сам выбирает свой путь, и своим примером доказывал, что это должен быть путь аскетической добродетели. Пелагий, в свою очередь, усматривал в учении Августина следы языческого фатализма и манихейства. Изгнанный из Рима, Пелагий нашел пристанище в Палестине, ближе к истокам христианства.

Августин, восхищавшийся Пелагием как личностью, в то же время считал его богословские взгляды глубоко ошибочными, стирающими грани между человеческим и божеским. Но Августину при всем его влиянии трудно было добиться официального осуждения Пелагия как еретика. Пелагианизм в той или иной форме сохранился в западном богословии и оказал существенное влияние на развитие эволюционной мысли, во всяком случае в ее оптимистическом варианте, связанном с представлением о совершенствовании и биологическом прогрессе.

На закате Средневековья богословский рационализм получил развитие в учении великого схоласта Фомы Аквинского, который оставил нам непревзойденный по глубине анализ концепции вида. Вернув из забвения Аристотеля, Аквинат заложил основы натурфилософии. Вершиной рационализма в XVII веке стали работы Рене Декарта и Баруха Спинозы, придавшего мыслям о свободе воли жесткую логическую структуру завершенной философской системы. Изгнанный иудейской общиной Амстердама из-за своих неортодоксальных богословских взглядов, Спиноза оказал большое влияние на эволюционистов XVIII века. Неразрывная связь времен ведет от спора Августина и Пелагия к открытиям монаха (в зрелые годы настоятеля) августинского монастыря Грегора Менделя, ныне признанного основателем генетики.

Гордится ли церковь великими открытиями представителей духовного сословия или, наоборот, открещивается от них — зависит от того, о какой стороне церковной деятельности идет речь. Богословие как стремление к истине и наука как стремлениек истине имеют общие цели. Политики от религии и политики от науки тоже мало чем отличаются друг от друга. Просвещенное богословие никогда не отрицало возможность и необходимость философ- ского сомнения. Даже Иисус позволил сомневающемуся Фоме вложить грязные пальцы в свои еще кровоточащие раны. С другой стороны, церковному политику сомнения ни к чему.

Гораздо легче управлять толпой, которую объединяет  слепая  вера. Во что — неважно. Вера всегда основывается на основных инстинктах, самый действенный из которых — страх. Удивляться изощренной жестокости инквизиции и аналогичных ей светских репрессивных органов может лишь тот, кто недооценивает великую объединяющую силу страха, не меньшую чем у всеобщей любви, а тем более — любви, замешанной на страхе.

Монах-бенедиктинец Джордано Бруно родился как раз в год выхода в свет трактата о вращении небесных тел, т. е. в 1548 г., и во время своих блужданий по Европе сам написал две книги, основанные на учении Коперника. Но инквизиция начала преследовать его гораздо раньше. По какому обвинению — мы так никогда и не узнаем, потому что материалы его дела были уничтожены. С Галилеем все обстояло иначе. Высокомерием и ядовитыми насмешками он восстановил против себя не только иезуитов, которые поначалу его поддерживали, но и папу Урбана VIII, который ценил его и защищал от нападок ученых коллег. В «Диалоге» о двух космологических системах* туповатый защитник геоцентризма Симплиций пародирует не только Аристотеля, но и (что уж совсем несправедливо) самого папу, по инициативе которого и было написано это сочинение. Тут уж Галилею не помогли ссылки на Августина. Пришлось заодно разобраться и с уважаемым каноником церкви Святого Креста Николаем Коперником, теорию которого церковь отказывалась комментировать в течение почти ста лет. Галилей отделался домашним арестом, а книгу Коперника переиздали с небольшими купюрами, касавшимися тех высказываний, в которых церковь усмотрела влияние пифагорейства. В конце концов какая разница, что там вокруг чего вращается, а вот Пифагор в качестве идеологического оппонента — это серьезно.

Оптимисты и пессимисты

На рубеже XVII и XVIII веков наиболее ярким представителем прогрессизма  был  великий  математик и философ  Готфрид  Лейбниц,  чьи  взгляды  легли в основу теории эволюции, созданной Гёте, Жоржем Бюффоном и их младшими последователями — Ламарком, Этьеном Жоффруа Сент-Илером и Эразмом Дарвином, дедом Чарлза. Это была глубоко разработанная теория, не скрывавшая своих фило-софских и богословских корней.

Эволюционный прогресс, в основе своей — идея библейская, находил эмпирическое подтверждение в «тройственном параллелизме» морфологического усложнения (аристотелевская «лестница природы»), индивидуальном развитии от эмбриона к взрослому организму и палеонтологической летописи. Повы- шенный интерес к этим дисциплинам в XVIII — пер- вой половине XIX века был, таким образом, фило- софски мотивирован. Хотя создатели теории про- гресса были по преимуществу философами, ими были сделаны значительные открытия в области морфологии и заложены основы систематики рас- тений и животных. Прогресс для них был результа- том позитивного жизненного опыта, передающегося потомкам в бесконечной последовательности жиз- ненных форм, и был, таким образом, неразрывно связан с представлением о свободе воли.

Идеи прогрессивной эволюции вдохновляли создателей величайших творений литературы и искусства. Автор «Фауста» делал открытия в области ана- томии человека, основал концепцию гомологии ор- ганов растений  и  на  основе  ее  —  представление о прарастении, исходной форме ботанической системы, не утратившей значения и в наши дни. Столь же многогранны были интересы Эразма Дарвина, медика, инженера-изобретателя,  философа,  поэта и  биолога-эволюциониста.

В отличие от них Ламарк провел молодые годы в военных походах и за проявленную доблесть был награжден боевыми орденами. Увлекшись биологи- ей, он составил «Флору Франции» и разработал пер- вую  классификацию  беспозвоночных   (его  термин).

«Философия зоологии», изданная в 1809 г. (год рож- дения Чарлза Дарвина), была несколько поверхност- ным и подчас слишком прямолинейным изложени- ем концепции эволюционного прогресса. Старый солдат Ламарк, отдавший поздние годы своей жизни беззаветному служению науке, мог ли он предполагать, что главный труд его жизни через много лет будет  прочно  ассоциироваться  с  прилагательным «ненаучный»?!

Последователи теории прогрессивной эволюции находили в богословии опору для философского оптимизма. Поздний представитель этого направления американский палеонтолог Юджин Коп утверждал, что лишь неспециализированные формы могут дать начало новому витку эволюционного развития. Принцип неспециализированного вошел в учебники биологии, но в них не упоминается о том, что сам Коп видел в нем подтверждение слов основателя христианства: если не станете как дети, не войдете в царствие небесное.

Оппонентами эволюционного прогрессизма были в первую очередь философы-скептики атеистиче- ского склада. Наиболее заметной фигурой среди них был Вольтер, имевший репутацию самого остро- го ума своей эпохи. Его знаменитая пародия на Лейбница — незадачливый оптимист Панглос, кото- рый, попадая из одной беды в другую, неизменно утверждал, что все к лучшему в этом лучшем из миров. Поскольку одним из доказательств прогрес- сивной эволюции уже тогда служили ископаемые остатки животных и растений, Вольтер ополчился и на палеонтологию, утверждая, что только дикарь может считать изображение на камне остатком жи- вого существа. Где парижанин Аруэ встречал таких дикарей, непонятно, разве что в туманном Альбионе, куда он был сослан за неуживчивый нрав.

Критика звучала и в стане «пессимистического» богословия, идущего от Августина, чьи основные идеи в отношении свободы воли и предопределен- ности были возрождены в XVII веке идеологом Реформизма Жаном Кальвином, у которого они своеобразно сочетались с пелагианским аскетизмом. Бывшее до того по преимуществу политическим, реформистское движение благодаря Кальвину пре- вратилось в богословское учение, давшее мощный импульс развитию западного общества. Заметное место в учении Кальвина занимает идея божествен- ного выбора, исключающего свободу воли, и в плане натурфилософии трансформировавшаяся в идею естественного отбора. В Англии мощный толчок развитию кальвинистской философии дали работы Томаса Гоббса, яркого представителя «пессимистического» направления, полагавшего, что природа как таковая является ареной борьбы каждого против всех, которой лишь «разумный» эгоизм (сегодня сказалибы — адаптационно необходимый эгоизм) способен придать хоть какую-то упорядоченность.

Последователь Гоббса преподобный Томас Роберт Мальтус также не видел серьезных причин для исторического оптимизма. В своей книге о народонаселении, пользовавшейся совершенно беспрецедентной популярностью, он пророчил человечеству неминуемую гибель вследствие роста населения, опережающего рост ресурсов, которых на всех никак хватить не может. Поскольку население увеличива- ется  в  геометрической  прогрессии,  а  ресурсы  — в арифметической, то конца света долго ждать не придется (как Мальтус рассчитал эти прогрессии — одному богу известно, но никто из современников не сомневался в том,  что  его  теория  построена на строгих математических закономерностях). В качестве предупредительных мер Мальтус предлагал ограничить рождаемость и прекратить всякую благотворительную деятельность. Чем больше народонаселения вымрет, тем лучше. Этот человек с заячьей губой, мешавшей ему выступать на публике, ратовал за широкую евгеническую программу (правда, термина «евгеника» тогда еще не существовало: его ввел в обиход кузен Дарвина Френсис Гальтон). Странным образом сторонники евгенических мер никогда не допускали мысли о том, что эти меры могут коснуть- ся их самих.

Эмпирики и натурфилософы

Читатель, конечно, знает, что Дарвин открыл механизм естественного отбора в результате тех наблюдений, которые ему посчастливилось сделать во время кругосветного путешествия на корабле «Бигль», куда он был приглашен в качестве натуралиста.

При чемтут Мальтус? Да при том, что капитан «Бигля» Фицрой тоже мнил себя натуралистом и, по всей видимости, полагал, что двум натуралистам на одном корабле делать нечего. Властный характер и командная должность давали ему неоспоримое преимуще- ство перед застенчивым молодым человеком, в кото- ром никто еще не распознал гениального ученого. Так что Дарвин мог на собственном опыте узнать, что такое конкуренция и как более приспособленный побеждает, а менее приспособленный становится неврастеником на всю оставшуюся жизнь. Но в учебниках биологии, разумеется, речь идет не об этом печальном опыте, а о той величественной картине разнообразия видов, их удивительной при- способленности к условиям существования, которая развернулась перед Дарвином во время кругосветно- го путешествия. И при чем тут давно забытый капитан Фицрой?

Но не странно ли, что Дарвин, получивший блестящее естественнонаучное образование под руководством таких профессоров, как ботаник Джон Хенслоу и палеонтолог Адам Седжвик, до путешествия как будто и не слышал ни о разнообразии, ни о приспособленности, ни даже о борьбе за существование, столь красноречиво описанной Гоббсом?

Дарвину, можно сказать, повезло в том, что он получил религиозно-философское образование. Его наблюдения легли на взрыхленную почву, и только благодаря этому он написал книгу, оставившую за- метный след в истории науки. Однако в кембриджском колледже Христа, где учился Чарлз, самым именитым выпускником и гордостью богословского факультета был ведущий натурфилософ своего времени Уильям Пейли. Хотя Пейли был архикреационистом и бескомпромиссным критиком Эразма Дарвина, для внука последнего он стал в годы учения и оставался впоследствии интеллектуальным героем и образцом для подражания. Это сразу исключило для молодого Чарлза путь пелагианского прогрессизма, направив его по пессимистической линии.

Читатель, может быть, скажет, что все эти старые споры не так уж важны в свете достижений современной эволюционной биологии, основанной в первую очередь на молекулярной генетике — дисциплине сугубо экспериментальной. Мне же представляется, что современное (на мой взгляд — неблагополучное) состояние естествознания связано с отделением последнего от философии и возникшими в этой связи глубокими заблуждениями теоретического ха- рактера. Мы, резиденты биосферы с ее миллионами биологических видов, не испытываем недостатка в эмпирических свидетельствах, а вот поймем ли мы эти свидетельства — уже вопрос философский.

Что заставило создателей современного эволюционного синтеза признать Дарвина и отвергнуть Ламарка? У многих, разумеется, ответ на этот вопрос уже готов: Дарвин открыл механизм естественного отбора, подтвержденный экспериментально, тогда как Ламарк придерживался опровергнутой теории наследования приобретенных признаков. В действительности Ламарк в «Философии зоологии» писал и об отборе, а Дарвин в свою очередь не только не отрицал наследование приобретенных признаков, но и выдвинул для его объяснения теорию пангенезиса, в которой, как и у Менделя, говорилось о существовании дискретных носителей наследственной информации. Идеи Дарвина в большей степени, чем эксперименты Менделя, дали толчок развитию гене- тики. Один из первых генетиков, Хуго Де Фриз, назвал свою работу «Внутриклеточный пангенезис», а генетические частицы — пангенами (впоследствии первый слог был отброшен, и мы теперь называем их генами).

Дарвин нередко говорил о «моей теории», подразумевая механизм естественного отбора, который был открыт до него и одновременно с ним целым рядом исследователей, прочитавших книгу Мальтуса о народонаселении. По-настоящему его теорией был пангенезис, якобы экспериментально опровергнутый Френсисом Гальтоном. Это было одно из экспериментальных «опровержений» того же порядка, что и эксперименты над лабораторными мышами, которым отрезали хвосты, чтобы проверить теорию наследования приобретенных признаков. В действительности речь шла о глубинных противоречиях между сторонниками и противниками свободы воли, трансформированной в признание эволюционного значения прижизненного опыта у эволюционистов XVIII века, включая Ламарка, и его отрицания у сто- ронников естественного (в терминах натурфилософии, вытекающего из определенного порядка вещей) отбора или, как сказал бы Кальвин, выбора.

Обезьяний вопрос

Для нас «естественный» звучит как противоположность искусственному. Но для современников Дарвина эпитет «естественный» подразумевал соответствие порядку вещей, установленному Создателем. Естественная теология развивала представление о природе как системе, закономерности развития которой определены самим актом творения, непре- ложными законами, вытекающими из самой сущ- ности божественного замысла. Полемически эта бо- гословская теория была направлена против веры в чудесное вмешательство создателя, периодически дающего импульс или меняющего направление развития. Ее сторонники утверждали, что вера в чудеса принижает божественный разум и является, по су- ществу, еретической. Их богословские оппоненты тоже не скупились в обвинениях в ереси. Проти- востояние достигло высокого накала, и натуртеоло- ги видели в Дарвине своего естественного союзника, если не одного из «своих». В трактате, подписанном семью ведущими богословами этого направления, упоминалось, что «мистер Дарвин блистательно про- демонстрировал значение самоорганизующих сил природы». Однако Дарвин, при всей своей симпатии к Пейли и его последователям, пытался остаться в стороне от этих споров. В знаменитых Оксфордских дебатах его представлял Томас Хаксли, который называл себя агностиком. Он сам и был автором этого термина.

В кругу креационистов я как-то слышал такую шутку: они любили друг друга, но не могли пожениться, поскольку он был атеистом, а она агностиком. Шутка не показалась мне удачной, поскольку в основе ее лежит глубокое заблуждение, касающееся богословских противоречий и религиозной практики. В отличие от атеизма, агностицизм — это богословская позиция, заключающаяся в признании несовершенства нашего познавательного аппарата и, по существу, близкая к позиции Блаженного Августина. Может быть, Хаксли чувствовал себя не слишком уверенно, защищая взгляды, не вполне совпадавшие с его собственными. Во всяком случае, на шутливую реплику своего оппонента, епископа Уилберфорса, относительно его обезьяньих предков Хаксли раздраженно возразил, что предпочитает простодушную обезьяну высокоученому лицемеру. Впрочем, в конце диспута джентльмены пожали друг другу руки и отправились вместе обедать.

Обезьяний вопрос был вообще не по существу, поскольку его следовало адресовать не Дарвину или Хаксли, а основателю биологической систематики Карлу Линнею, поместившему человека и обезьяну в один отряд (эволюционист Сент-Илер, коллега Ламарка, разнес их по разным отрядам). К сожалению, последующие дебаты такого рода, включающие знаменитый «обезьяний процесс» 1928 г. (против школьного учителя-эволюциониста), который по интеллектуальному уровню в самом деле далеко не дотягивал до человеческого, наглядно демонстрировали деградацию как науки, так и богословия. Практическим последствием процесса стало изгна- ние Дарвина из американских учебников биологии. В 1960-е годы он был возвращен, но не усилиями эволюционистов, а благодаря полету Гагарина, кото- рый, по мнению американских политиков, проде- монстрировал преимущество советской системы об- разования над американской. На самом деле совет- ский «творческий» дарвинизм имел мало общего с Дарвином — был скорее эпигонским вариантом теории Ламарка. Но политики в таких тонкостях не разбираются. Советским идеологам было достаточно того  факта,  что  Карл  Маркс  хотел  посвятить  «Капитал»  Дарвину   (который,  впрочем,  на  письмо Маркса по этому поводу не ответил).

Дарвин, по примеру Хаксли, тоже время от времени называл себя агностиком. Это избавляло от необходимости отвечать на вопросы, которые фактически не имели отношения к его теории. Но его агностицизм был недостаточно последовательным. Например, вопросы  о  направленности  эволюцион- ного развития и вымираниях он мог бы переадресовать  французскому   палеонтологу   Жоржу   Кювье и его последователям, ведь они располагали гораздо более  обширной  фактологией  по  этому  предмету.

Кювье считал, что животный мир меняется в результате периодических затоплений суши. Еще в Библии сказано, что в результате потопа были не только уничтожены гибридные отпрыски сынов неба и земных женщин, но и произошли существенные изменения количественных отношений между видами (поскольку Ной брал чистых видов по семь пар, а нечистых всего по две), а также был впервые определен возрастной предел человеческой жизни — 120 лет.

Если бы Дарвин поступил  подобным  образом, то не пришлось бы искать жизнь на Марсе (жизнь может возникнуть на геологически активных планетах, у которых период вращения вокруг оси много короче периода обращения вокруг Солнца; Марс же синхронная планета, у которой эти периоды совпадают, и в геологическом  отношении  неактивен).

Вместо этого Дарвин выдвинул специальную теорию несовершенства (в неточном русском переводе — неполноты) геологической летописи, направленную против Кювье и поставившую под  сомнение палеонтологические свидетельства эволюции. Поскольку других  не  было,  то  теория  практически повисла в воздухе. Принеся фактологию в жертву идеологии, Дарвин с несвойственной ему решитель- ностью пошел еще дальше, предрекая упадок «благо- родной науки геологии». И оказался прав, но при- чина была не в летописи, а в так называемом челове- ческом факторе. Основателем современной теорети- ческой геологии был признан друг и наставник Дарвина Чарлз Лайель, который вообще не был гео- логом. Лайель был адвокатом, и эмпирическая сто- рона дела его мало занимала, зато в умении дискре- дитировать факты и выстраивать систему умозрительных доказательств ему не было равных.

Добржанский и Добжанский

Дарвин неоднократно писал о том, что объяснить эволюционное развитие одним лишь отбором невозможно. Он никогда не считал исходную изменчи- вость случайной, он лишь говорил о нашем непонимании причин и пытался найти их. Современная теория, отбросив все нюансы, объявила случайность спонтанных мутаций основным принципом эволюционной биологии. С другой стороны, было показа- но, что при низкой частоте мутаций отбор не эффек- тивен и вступает в  силу  лишь  после  увеличения их частоты в результате случайных процессов.

Что же осталось в этой теории от Дарвина?

Остался боязливый агностицизм в отношении таких вопросов, как происхождение видов, превращение одних форм жизни в другие на основе координированного преобразования признаков, направленность эволюции, ее связь с биосферными процессами и перспективы — все то, для чего нужна теория. Дарвин избегал этих вопросов, считая, что прежде чем пускаться на поиски мальчика, неплохо бы знать, а был ли мальчик. Неодарвинизм подхватил эту упрощенческую тенденцию и вывел сущностные вопросы за рамки научного исследования: договоримся, что мальчика не было. Предполагалось, что таким образом можно добиться объективности, фактологической обоснованности, возможности экспериментальной проверки и т. д., словом всего, что требуется от позитивной науки (тот факт, что автор этой концепции, Огюст Конт, был пациентом психиатрической больницы, не довод против позитивизма: не с ним одним случалось).

Ну может ли современная теория мириться с той невообразимой путаницей, которая царила в головах биологов, постоянно задающихся детскими вопросами «зачем?» и «почему?». Взять хотя бы определение эволюции. Что это — реализация некой программы, разворачивание каких-то потенций, приближение к идеалу, необратимое движение от примитивного к совершенному, постепенное изменение, не терпящее скачков? Как совладать с этим хаосом идей и что здесь можно измерить и посчитать? Давайте наконец определимся.

Феодосий Добржанский (в англоязычном варианте — Добжанский) дал теперь практически общепризнанное определение эволюции как изменения частоты одного аллеля (варианта проявления активности гена) в отношении частоты другого аллеля. Он в то же время утверждал (правда, по другому поводу), что ничто в биологии не имеет смысла, кроме как в свете теории эволюции. Сопоставив эти два из- речения, приходится заключить, что биология имеет смысл лишь в свете изменения частоты одного аллеля в отношении частоты другого аллеля. И это все, что осталось от Аристотеля, Августина, Пелагия, Фомы Аквината, Лейбница, Гёте, Ламарка, Эразма и Чарлза Дарвинов, которые при всех их разногласиях могли предвидеть подобный итог разве что в кошмарном сне. По Аристотелю, это была подмена познания (episteme) ремеслом (techne).

Ну и что, скажет читатель, почему мы должны жить по Аристотелю? Пусть теория проиграла в отношении   широты   проблематики,   философского и социального значения, пусть из нее ушел эволюционный прогресс, ради которого, собственно, все и затевалось, зато она выиграла в отношении точности и доказательности, а это гораздо важнее. Что же касается упадка классической биологии, то он более чем компенсируется потрясающими достижениями молекулярной генетики  под флагом  синтетической теории эволюции (синтетической, поскольку она соединила теорию генных мутаций с теорией естественного отбора).

Да, именно такова создаваемая вокруг этой теории научная мифология. Но лишь очень неосведомленные люди думают, что исходные постулаты генетики, такие как случайный характер наследственной изменчивости, неделимость гена, принцип «один ген — один признак», необратимость информационных потоков от нуклеиновых кислот к белкам и т. д., носили характер эмпирических обобщений, про- шедших экспериментальную проверку. На самом деле все эти принципы, законы и догмы носили конвенциональный характер: давайте договоримся. Давайте потом забудем, что мы обо всем договорились, и будем считать, что мы все доказали, после чего оставим общие рассуждения и перейдем к конкретным действиям. Если принцип «один ген — один признак» не всегда работает на морфологическом уровне, давайте обратимся к социальному поведению. В этой области к экспериментальной проверке относятся не так строго, и обнаружение особых генов гениальности, агрессии, гомосексуализма, не говоря уж о слабоумии, будет воспринято с большим удовлетворением: ведь какие открываются возможности для генетической коррекции. Такое Платону и не снилось.

Представление о случайном характере мутаций было выдвинуто в качестве нулевой гипотезы, которая по различным (большей частью вненаучным) соображениям была объявлена некой основопола- гающей аксиомой. С этого момента ни о какой экс- периментальной проверке не могло быть и речи, поскольку уже сама попытка проверки предполагает возможность явления, которого не может быть ни- когда. Молекулярная биология до сих пор целиком относилась к области techno, и лишь в последнее время ей становится тесно на прокрустовом ложе  «синтетической» эволюционной парадигмы.

Ни один из вышеупомянутых принципов и законов не выдержал экспериментальной проверки. С тех пор, как А.С. Серебровский обосновал линейную структуру генов, разговоры об их неделимости утратили всякий смысл. С открытием регуляторных элементов стало ясно, что геном — это не набор разноцветных шариков, каждый из которых отвечает за свой признак, а сложная система, действующая в высшей степени целенаправленно в индивидуальном развитии и, следовательно, способная к аналогичным действиям в ходе эволюции. Об этом говорит не только эмпирическое правило повторения эволюционной истории в индивидуальном развитии, но и кибернетический принцип Алана Тьюринга, гласящий, что компьютерная программа способна к выполнению задач, поставленных перед любой программой соответствующего уровня сложности.

Прямым свидетельством адаптивного поведения генома как системы явились так называемые генокопии — наследуемые изменения, аналогичные непосредственной адаптивной реакции организма на изменение среды. Большой материал по генокопиям был накоплен выдающимся генетиком Рихардом Гольдшмидтом, в отношении которого его политически более успешные оппоненты прибегли к безотказно действующему в современных условиях методу замалчивания.

Н.И. Вавилов открыл закон гомологической изменчивости: чем ближе виды по структуре генома, тем больше в них совпадающих мутаций. О значении закона Вавилова было сказано и написано много хорошего после падения репрессивного режима, повинного в мученической смерти ученого. Однако Однако вытекающий из этого закона вывод о неслучайномхарактере генетической изменчивости был обойден молчанием.

Почему? Дело в том, что специальные исследования показали, что аллели в адаптивном плане большей частью нейтральны (как   орфографические    варианты  — Добржанский и Добжанский: этот ученый стал великим гуру эволюционной биологии не потому, что из его фамилии выпала согласная) и не подпадают под действие естественного отбора. Сделанный на этом основании сторонниками «нейтральной эволюции» вывод о стохастическом характере эволюционных процессов означает самоликвидацию теории эволюции как объяснительной и предсказательной модели: раз все случайно, то и говорить не о чем.

Предпочтительные  расы

Идеи Гоббса и Мальтуса имели большое влияние на натурфилософию периода, предшествовавшего появлению теории Чарлза Дарвина. У совершенно раз- личных по уровню биологических знаний и жизнен- ному опыту авторов, которые могли с полным пра- вом претендовать на открытие механизма естествен- ного отбора до Дарвина или одновременно с ним, общим было лишь одно: все они читали книгу Мальтуса о народонаселении. Не говоря уже об Уоллесе, история эволюционной статьи которого, посланной Дарвину на рецензию, широко известна, даже Патрик Мэттью, чей исследовательский опыт был не столь обширен, с предельной ясностью опи- сал механизм отбора и пытался внедрить его в прак- тику лесоводства. Речь шла о корабельном лесе, основе морского могущества Британии, и Мэттью неоднократно подчеркивал патриотический харак- тер своего сочинения. «Бедный старик Мэттью» называл его Дарвин в переписке с друзьями, призна- вая, что история обошлась с его предшественником несправедливо. Ведь и успех «Происхождения видов» был отчасти связан с патриотическими настроениями британцев.

Название знаменитой книги, очень редко приводимое целиком и сильно «подправленное» в русских переводах, дословно звучит так: «О происхождении видов путем естественного отбора предпочтительных рас».* Вначале Дарвина интересовало главным образом соотношение рас и видов животных. Главная мысль заключалась в том, что между расами и видами нет принципиальной разницы (это скорее наши оценки изменчивости диагностических признаков) и что расы образуют непрерывную последовательность, делающую границы между видами в известной мере условными. Мы с уверенностью различаем виды лишь потому, что не все промежуточные расы сохранились. Эта теория должна была согласовать дискретность видов с учением о непрерырывности природных явлений, идущем от Аристотеля к Лейбницу и эволюционистам XVIII века. Позднее (под влиянием Менделя) Дарвин, как ему казалось, нашел механизм, объясняющий нарушение непрерывности, выпадение отдельных рас и возникающую таким образом дискретность видов: это был механизм естественного отбора.

Дарвин едва ли предвидел политические выводы из своей теории, хотя для строителей империи они были очевидны. В то время британцы, несомненно, считали себя «favored race» (предпочтительной расой), но вскоре и на континенте появился ярый сторонник Дарвина, ультранационалист Эрнст Геккель, который видел в этой роли немцев. Идея естественного отбора пришла в биологию из социологии и вначале воспринималась как оправдание мальтузианских представлений: ведь социология — это дело рук человека, а законы природы установлены самим Создателем. Раз в природе происходит то же, что и в обществе, значит иначе и быть не может. Но этому ли учили основатели христианства?

Мнения разделились примерно следующим образом: а) общество подчиняется тем же законам, что и природа, поэтому последовательное применение отбора к человеку вполне оправдано; б) общество подчиняется тем же законам, что и природа, но жестокому отбору людей следует противопоставить традиционный христианский гуманизм; в) законы природы к обществу в принципе не применимы, первые основаны на животных инстинктах, вторые — на разуме и вере.

Поскольку молва сделала Дарвина автором не только теории отбора, но и теории эволюции в целом, приходилось отвечать на вопросы, которые первоначально даже не возникали. Например, зачем вообще понадобилась  эволюция,  куда  она  ведет и какое отношение имеет к человеческой цивилиза- ции. Дарвин старательно обходил такие вопросы, им не было места в «его теории». В самом деле, что толку без конца рассуждать о прогрессе, если мы до сих пор не можем ответить на простой вопрос, заданный Карлом Бэром: кто выше стоит на эволю- ционной лестнице, пчела или рыба? Даже в отношении человека могут быть серьезные сомнения. Если прогресс заключается в повышении приспособлен- ности путем отбора, то что же дает человеку право считать себя выше цианобактерий?

Между тем Дарвин, больше других занимавшийся социальным поведением животных, располагал всем необходимым для ответа на этот вопрос. Если в пчелином рое с его жесткой ролевой специализацией действует строгая предопределенность в духе Августина и Кальвина, то уже в сообществах млекопитающих с их более сложной и гибкой структурой есть место для индивидуальной изменчивости и выбора, в котором решающую роль играет приобретенный жизненный  опыт.

Вызывавшее столько споров «наследование приобретенных признаков» есть не что иное, как вхождение жизненного опыта в генетическую память. Эта форма «запоминания» оборачивается генетической предопределенностью для потомства, ограничивая свободу выбора и дальнейшее развитие. Поэтому на высоких ступенях эволюционного развития все большее значение приобретают другие формы «за- поминания», связанные  с  развитием  интеллекта и уже у высших животных выражающееся в способности к подражанию и игровым формам поведения. И, наконец, высшей формой освоения жизненного опыта является его моделирование и причинный анализ во внутреннем мире человека. Прогрессивное развитие этой тенденции ведет к переоценке ценностей, преобладанию внутреннего мира над внешним, признанию способности мыслить главным, если не единственным критерием существования и, как следствие, индивидуализации людей не  столько по физическим (которая, разумеется, остается), сколько по интеллектуальным качествам.

Говоря о прогрессе, не следует забывать о том, что восходящее развитие не было непрерывным. То, что осталось нам от древних цивилизаций — пещеры с настенной живописью, храмы, пирамиды, святилища, словом, все, кроме наконечников копий и черепков битой посуды, — относится к области ду- ховной жизни, вещественному воплощению внутреннего мира. Из того, что останется от современной цивилизации, заметнее всего будут кладбища автомобилей, ржавеющие танки, нефтехранилища, могильники радиоактивных отходов — памятники материальной жизни и неудавшихся попыток ее освоения внутренним миром человека.

Человек рождается голым, беспомощным и с пустым внутренним миром, похожим на новый компьютер без программного обеспечения. В прошлом над новорожденным совершали различные мистические обряды, не всегда полезные для здоровья, но призванные направить его духовное развитие в человеческое русло. В наше время не только родители, но и сотни специалистов постоянно заботятся об обеспечении нормального функционирования оболочки. Что же касается программного наполнения, то на раннем, наиболее важном этапе оно инсталлируется беспорядочно, от случая к случаю. Взрослые набива- ют этот компьютер всяким спамом, пока в нем уже почти не остается места ни для чего существенного. Современная школа обучает, но не дает образования. Обученные, в том числе и будущие ученые, начинают не с размышления, а с простейших технических процедур. От результатов требуется одного — востребованности обществом налогоплательщиков, которое в условиях демократии включает всех и каждого.

Один известный писатель высказывал недоумение по поводу того, что в наши дни любое научное открытие так или иначе ведет к созданию новых видов вооружения. А что более востребовано в так называемом демократическом обществе, чем вооружение? Ведь общество, в котором все равны, бесхозно, и поэтому всегда находится в состоянии смутного страха, инстинктивно пытаясь обрести крутого хозяина на всеобщих выборах.

Средневековый мир опустошали бактериологические инфекции, а в ХХ веке не менее страшные по- следствия имели инфекции интеллектуальные, вирусы, проникающие в массовое сознание и, овладевая массами, обретающие чудовищную разрушительную силу. К демократии это прямого отношения не имеет, потому что в развитых формах демократия не предполагает существования масс. Разработанная Платоном модель идеального государства идеально подходит для пчелиного улья, но попытки реализовать ее в человеческих сообществах и в прошлом неизменно заканчивались полным провалом, а о будущем и говорить нечего, если, конечно, существует эволюционный  прогресс.

Фактологические доказательства прогресса Дарвин  вполне  мог  бы  почерпнуть  из  собственной биографии. Его отец еще настаивал на незыблемости ролевой специализации, семейных традиций, которые требовали от молодого Чарльза освоения ненавистной ему профессии медика. Но времена изменились, и Чарльз получил возможность иного выбора. Позднее озабоченный продолжением рода отец настоятельно советовал Чарльзу не касаться в разговорах с  невестой  своих  эволюционных  увлечений. В его (отца) время подобные разговоры могли испугать набожную молодую особу. Но Чарлз ни о чем другом говорить не мог, и тут выяснилось, что его увлечения произвели на молодую девушку благо- приятное впечатление, выгодно отличаясь от пустой болтовни светских снобов. Она лишь выразила не- которое опасение по поводу того, что после смерти ей придется разлучиться с любимым человеком из-за его нетрадиционных взглядов.

 

За одно поколение общество изменилось настолько, что и нетрадиционно мыслящий человек мог найти в нем  единомышленников  и  сочувствующих. По опыту отца неконвенциональное поведение Чарлза перечеркивало надежды на удачную женитьбу и продолжение рода. По опыту сына индивидуально окрашенное поведение обеспечило прочность семейных уз и появление процветающего потомства. Это и есть прогресс.

Природа и общество связаны преемственностью развития, из чего не следует, что для нас обязательны формы поведения, свойственные главным образом низшим формам жизни. Этика как результат самооценки возникает вместе с внутренним миром, который в зачаточном виде формируется уже у высших животных и все больше определяет адаптивное поведение на человеческом этапе эволюции. Теория эволюции высвечивает неразрывную связь человечества с его колыбелью — биосферой, и в то же время подтверждает высокую миссию человека, библейского садовника, как хранителя биосферы, всей мощью интеллекта противостоящего слепому естественному отбору. Но эта теория эволюции, конечно, имеет мало общего с дарвиновской.

 

Об авторе статьи

ExlibrisВ.А. КрасиловэволюцияЧарльз Дарвин 

02.03.2019, 7109 просмотров.


Нравится

SKOLKOVO
16.02.2018 11:01:00

Блокчейн для дистрибуции кино / TVZavr на Берлинале

Резидент «Сколково» представил на Берлинале новую технологическую платформу для киноиндустрии

технологии, киноиндустрия, платформа, Сколково

14.02.2018 08:19:00

Год Японии в России /Инновационное сотрудничество/Семинар в Сколково

В технопарке «Сколково» прошел семинар «Россия – Япония: коммерциализация технологических инноваций – перспективы сотрудничества», организованный Фондом «Сколково» и ROTOBO, Японской ассоциацией по торговле с Россией и новыми независимыми государствами. Представители «Сколково» и РВК обсудили с сотрудниками японских стартапов, инкубаторов и институтов развития особенности подхода к инновационному бизнесу и перспективы выхода российских стартапов на рынок Страны восходящего солнца.

Инновации, технологии, перспективы, сотрудничество, страны, Россия, семинар, Сколково

15.11.2017 00:06:37

Suvorov Prize - инновационная премия вручена в 7-ой раз / Швейцарско-российская премия имени Суворова

Конкурс изобретений «Эврика» теперь будет получать проекты российско-швейцарского сотрудничества.  В финал вышли пять проектов из России и Швейцарии из различных областей — это биотехнологии,медицинские технологии, и информационные технологии.

Suvorov Prize

02.11.2017 16:41:25

Разработка российских ученых по очистке воды от нефти запатентована в США

Екатеринбургская компания «НПО БиоМикроГели» (резидент «Сколково» и технопарка «Университетский») подтвердила авторство своих изобретений в Соединенных Штатах Америки. В этой стране завершена национальна фаза патентования нескольких технологий уральских ученых с применением биомикрогелей.

разработка

07.10.2017 00:14:10

Собирать или не собрать (данные)? Быть или не быть официальному интернет "просвечиванию".

Московский арбитражный суд не стал запрещать использование открытых персональных данных пользователей социальной сети «ВКонтакте» для оценки их кредитоспособности.

ВКонтакте

06.10.2017 12:36:20

УМНИК создал материал, способный резко повысить скорость зарядки литий-ионных аккумуляторов

Химики из Московского университета им. М.В. Ломоносова разработали способ синтеза катодного материала, который способен обеспечить безопасную работу в режиме быстрого заряда (30-60 секунд заряд аккумулятора до 75%) и разряда с выдачей высокой мощности и плотности тока. Это может быть востребовано во множестве направлений инновационной промышленности, включая робототехнику, БПЛА и даже электромобили. В 2015 году проект был признан лучшим в конкурсе по программе «УМНИК» Фонда содействия инновациям и его  автор получил на развитие грант в размере 400 тыс. рублей.

УМНИК

19.11.2016 00:16:00

Создан образец модульной системы хранения электроэнергии / "Watts" from Skolkovo

Компания Watts Battery (ООО «Уаттс Бэтэри», резидент кластера энергоэффективных технологий Фонда «Сколково») создала первый, готовый к продажам промышленный образец модульной системы для накопления электрической энергии WATTS. Он будет представлен на международном форуме для стартапов и инвесторов SLUSH, который пройдет в Хельсинки с 30 ноября по 1 декабря 2016 года. Обсуждаем «тактико-технические» характеристики модуля:

накопитель, WATT

RSS
Архив "SKOLKOVO UNIT"
Подписка на RSS
Реклама: