Официальный сайт журнала "Экология и Жизнь"
You need to upgrade your Flash Player or to allow javascript to enable Website menu.
Get Flash Player  
Всё об экологии ищите здесь:
  Сайт функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям  
Сервисы:
Каналы:
Каналы:
Блоги:
Дайджесты,
Доклады:

ЭКО-ВИДЕО



Реклама


Translate this page
into English

Translate.Ru PROMT©


Система Orphus


Главная Ex Libris «Победить рак» — книга о раке — впервые в России

«Победить рак» — книга о раке — впервые в России

«Победить рак» — книга о раке — впервые в России

 

Серван-Шрейбер написал «Антирак», сражаясь с болезнью, — битва длилась 19 лет и закончилась 24 июля 2011 года. История, описанная в книге Катерины Гордеевой «Победить рак», в это время только начиналась. Как узнать, кто находится в группе риска? Что необходимо делать для профилактики рака? Какой вид онкологии наиболее распространен в России? В книге рассказаны истории тех, кто живет рядом с нами: Михаила Горбачева, Лаймы Вайкуле, Эммануила Виторгана, Людмилы Улицкой. Главная героиня книги Марина Пак — врач, ставшая пациентом, но сумевшая вернуться в жизнь после рака.

С любезного разрешения издательства «Захаров», в котором вышла книга «Победить рак», мы публикуем отрывки из новой книги.

«ТОЛЬКО НЕ Я»

Весна 2011 года. В кафе заходит красивая коротко стриженная женщина. «Здравствуйте, Катя, я Марина», — говорит она и садится. И мы молчим, наверное, минут десять, делая вид, что изучаем меню. Потому что я боюсь начать, а она — не знает, с чего начать этот неуютный и совсем не светский разговор.

Начало выходит само собой: «Представляете, — вдруг говорит Марина, — пригласили на конференцию в Прагу. А я так боюсь лететь, как будто в первый раз. Я даже врачу позвонила, спросила: а можно ли после рака летать на самолетах?» Врач, умница, ответила: «Можно, даже нужно. Мы не для того вас лечили, чтобы вы похоронили себя дома, за плинтусом, в страхах и тоске».

Через день Марина улетела. Обыкновенная командировка. Научная конференция, какие бывают у врачей, Марина ведь врач по профессии. Четыре дня. Ровно столько было у меня для того, чтобы понять, есть ли у проекта «Победить рак» какое-то будущее, а у нее — чтобы решить: действительно ли она готова рассказать свою историю людям.

Из дневника Марины Пак

Меня зовут Марина Пак. Мне 53 года. Я главный врач-психиатр одного из территориальных округов Москвы. У меня множественная миелома. Я лежу на 20-м этаже огромной больницы и всё время прокручиваю свою жизнь назад, пытаясь как можно точнее определить: когда и что именно пошло не так, что же со мной случилось? Почему? Порой мне кажется, всё это сон, морок. Надо просто протереть глаза, встряхнуться. И окажется, что всё — неправда. Это я сама себе придумала. Надо проснуться. Но я просыпаюсь посреди ночи. Тру глаза. А в голове всё тот же ужас, отчаяние и злость: почему я? Почему это всё — со мной? В чем я виновата? Я снова и снова ищу эту зацепку, этот крючок, эту точку отсчета. Мне кажется, если я пойму, почему это случилось со мной, то я смогу исправиться или исправить обстоятельства своей жизни. И всё будет хорошо.

Пару дней назад я решила начать вести дневник. Иногда пишу сама. Когда нет сил, диктую, а дочь записывает. Так мы убиваем время. Мне кажется, это — выход. Так я смогу найти ответ, так смогу докопаться до самого начала. Я почему-то верю, что это поможет.

Психиатр по профессии, то есть специалист по тонкостям человеческой психики, перед своим страхом диагноза — неизлечимая болезнь, скорая и мучительная смерть — Марина оказалась почти бессильна. Свой дневник она начала вести на пике отчаяния, в точке невозврата. И он оказался единственно возможной спасительной соломинкой. Словно бы разматывая жизнь в две стороны: назад, к первоистокам и первопричинам, и вперед, в пугающую неизвестность, — она пыталась ответить на все те вопросы, которые, как правило, и задает себе человек, столкнувшийся с раком. Ответы на них подразумевают выход, перспективу, спасение. Но иногда (и это подтверждается множеством научных работ по онкопсихологии) сам факт постановки вопросов мобилизует, придает заболевшему уверенности в том, что его случай и есть тот самый, как его называют медики, казуистический, маловероятный, но подразумевающий благоприятный исход.

Впрочем, Марина начала свой дневник с совершенно иным настроем.

Как и у всех нас, обыкновенных, зажатых суевериями и предрассудками людей, у нее была четкая убежденность: такая трудная и смертельно опасная болезнь не может появиться просто так. У всего этого должна быть причина. Хотелось, чтобы причина эта была внешней. Из тех, что можно назвать, осмыслить и, желательно, исправить.

Это — общая уверенность людей: рак приходит за что-то , по каким-то поводам, из-за какой-то провинности, даже греха. Вот двадцать наиболее часто повторяющихся вопросов, которые я записала в блокнот, пытаясь понять, что именно волнует людей в связи с раком. И вопросы об эмоциональных, мистических и философских причинах — в лидерах.

1. Рак — это наказание? За что? Почему страдают дети?

2. Если у тебя рак, это на сто процентов значит, что умрешь?

3. Рак — это наследственное? Я заболею тем же, от чего умерли мои родители и бабушки с дедушками?

4. Может ли стресс быть причиной рака? Если не нервничать, то не заболеешь?

5. Правда ли, что рак — это болезнь, запрограммированная на уровне ДНК? Это значит, что болезнь заложена в нашу программу и профилактики не существует?

6. Раз заразен? Он передается от человека к человеку?

7. Можно ли уберечь себя от рака или всё бессмысленно? Пробьет час и, если предначертано, болезнь всё равно наступит?

8. Почему не существует профилактического лекарства от рака?

9. Есть ли универсальное лекарство от рака? Или его скрывают фармацевтические боссы, чтобы заработать на наших страданиях побольше денег?

10. Лечение от рака: химиотерапия, операции, трансплантации — всегда мучительны и заставляют страдать. Может, лучше вообще не лечиться, раз уж всем нам суждено умереть?

11. Почему некоторые курят и пьют и доживают до ста лет, а другие сидят на «здоровых» диетах и всё равно сгорают от рака?

12. Есть ли на свете люди, которые вообще не восприимчивы к раку? Это иммунитет? Как его укрепить?

13. Какой рак самый страшный, чего надо бояться в первую очередь?

14. Существуют ли профессиональные раки? Где нельзя работать?

15. Обязательно ли пациенту сообщать его диагноз? Может, это его в конечном итоге и убьет? Когда лучше промолчать?

16. Может ли рак развиться от мыслей о раке? От разговоров о нем, от внутреннего напряжения по этому поводу?

17. Как уберечь себя от рака? Существует ли какое-то специальное питание, диета?

18. Я знаю много историй, когда люди меняли образ жизни и рак у них проходил сам собой. Может, медики просто морочат нам голову и никакого рака нет?

19. Можно ли верить тем, кто говорит, что рак — это порча, которую можно снять только методами нетрадиционной медицины?

20. Когда надо начинать бояться рака, в каком возрасте? Что делать, чтобы подготовиться?

Все эти вопросы, безусловно, крутились в голове у Марины Пак. Ей казалось, что причину рака следует искать где-то  в глубине, в каком-то изломе ее прежней жизни. Но первые строчки дневника охватывают совсем недавние события. Вроде бы в них есть кое-какие ответы. Но точны ли они?

Из дневника Марины Пак

Май 2010 года

Работа, работа, встречи, пациенты, жизнь проходит в белом халате. Я так устала, сил просто нет. Не хватает времени ни на семью, ни на себя. Живу работой, жизнью пациентов. Недавно консультировала девушку с онкологическим заболеванием. Семья металась в растерянности. Я попыталась поддержать, даже поехала вместе с пациенткой и ее мамой в специальный магазин, чтобы помочь купить парик… По пути разговаривали. Что я ей говорила? Обычные профессиональные слова: «Всё будет хорошо, держитесь». Не могу сказать, что ей тогда стало сильно легче. Сейчас только понимаю: какая же я была дура, это же совершенно не работает. Надо как-то  иначе. Но как?

Надо вернуться, надо вспомнить, что было в моей жизни до болезни. Ничего конкретного вспомнить не могу. Помню только, что последние полгода дикая слабость, в выходные одно желание — не вылезать из постели и чтобы никто меня не трогал. Умом понимаю: такая слабость — это не очень хорошо. Но сама себя успокаиваю: это просто возрастные изменения, нагрузки… Решила привести себя в форму: каждое утро обливаюсь холодной водой, а еще массаж и йога… Результата никакого. После майских праздников решаю пройти диспансеризацию. Первые анализы показывают: что-то  не так, нужно еще более тщательно провериться. Думаю, в июне отпуск — придется лечь в больницу. По-быстрому обследуюсь, а потом рвану куда-нибудь, ну, например, на море.

На море Марина не поедет ни в этом году, ни в следующем. Июньское обследование даст плохой результат. Недопустимо высокий белок в моче, как следствие — подозрение на болезнь почек и необходимость срочно ложиться в больницу. Звучит угрожающе. Но Марина еще не понимает, насколько всё серьезно на самом деле.

Из дневника Марины Пак

Июнь 2010 года

Отделение нефрологии одной из московских больниц

Именно здесь я впервые задумалась: а вдруг и вправду что-то  серьезное. Нет, только не это, я не могу болеть. Я хочу сказать об этом кому-то , объяснить, как много у меня планов, как не укладывается в эти планы болезнь. Но говорить не с кем. А еще мне кажется, как только я произнесу это вслух, болезнь станет реальностью. А пока ее можно отодвинуть, не заметить, отогнать. Но больничная жизнь — это замкнутый круг. И я всё время возвращаюсь к одним и тем же мыслям. В них пока только страх и никакой конкретики.

Анализы, обследования, врачи работают спустя рукава. И это страшно бесит. Потому что у себя на работе я своих сотрудников гоняю, заставляю бегать, торопиться, успевать… Но там, у себя, я главный врач, начальник. А здесь кто? Простой бесправный пациент. Мне не говорят ничего конкретного: обследование тянется и тянется. И кажется, будет длиться бесконечно.

Так Марина Пак, врач с тридцатилетним стажем, впервые всерьез оказывается по другую сторону белых халатов. И увиденное и перенесенное на этой стороне потрясает ее, пожалуй, не меньше, чем сама болезнь: помимо элементарного и понятного страха смерти есть еще страх бесправия, беспомощности, страх быть неуслышанным, неосмотренным, непринятым, забытым в бесконечной очереди страждущих пациентов.

Я рассказываю Маринину историю профессору Рашиде Орловой, заведующей химиотерапевтическим отделением Санкт-Петербургского городского клинического онкологического диспансера. И Рашида Вахидовна удрученно качает головой:

— Я считаю это чуть ли не самой большой проблемой отечественной медицины. Мы иногда забываем, что это больной имеет право, а мы, врачи, обязаны информировать, лечить, помогать, успокаивать, давать право на выбор. А чаще мы исходим из чего? Из того, что мы, врачи, умные, образованные, у нас есть пациенты, их много, и мы имеем право, а они обязаны принимать с благодарностью саму возможность быть вылеченными, нашу концепцию лечения. Принимать беспрекословно и молча. Как минимум это унизительно. И это ставит человека в положение просителя милости врачебной. А еще это нарушение клятвы Гиппократа.

Что касается клятвы Гиппократа, то, поскольку пациенты ее не знают, а некоторые врачи забывают, едва встав со студенческой скамьи, я считаю уместным в этой книге привести ее текст. Вот так самый главный, высший врачебный этический кодекс выглядит в российском варианте в редакции 1999 года:

Перед лицом своих Учителей и сотоварищей по великой науке и искусству врачевания, принимая с глубокой признательностью даруемые мне права Врача, торжественно клянусь:

• чисто и непорочно проводить свою жизнь, творя милосердие и не причиняя зла людям;

• никогда и никому не отказывать во врачебной помощи и оказывать ее нуждающемуся с одинаковым старанием и терпением независимо от его благосостояния, национальности, вероисповедания и убеждений;

• никогда не обращать мои знания и умения во вред здоровью человека, даже врага;

• в какой бы дом я ни вошел, я войду туда только для пользы больного, будучи далек от всего неправедного, пагубного и несправедливого;

• направлять лечение больных к их выгоде сообразно с моими силами и возможностями;

• не давать никому просимого у меня смертельного средства и не показывать пути для осуществления подобного замысла;

• умолчать о том, чтобы я ни увидел и ни услышал касательно здоровья и жизни людей, что не следует разглашать, считая это тайной;

• почитать научившего меня врачебному искусству наравне с родителями, помогать ему в его делах и нуждах;

• постоянно изучать врачебную науку и способствовать всеми силами ее процветанию, передавая свои знания, умения и опыт врачевания ученикам;

• в необходимых случаях прибегать к советам коллег, более меня опытных и сведущих, отдавая должное их заслугам и стараниям;

• быть справедливым к своим сотоварищам-врачам и не оскорблять их личности, но говорить им правду прямо и без лицеприятия, если того требует польза больного.

Мне, нерушимо выполняющему эту клятву, да будет дано счастье в жизни и в работе. Нарушившему клятву да будет обратное этому и заслуженная кара.

Профессор Ольга Желудкова, доктор медицинских наук, заведующая отделом нейроонкологии ФГУ ФНКЦ ДГОИ имени Д. Рогачева, моя добрая знакомая, слушает Маринину историю и вертит в руках распечатанную мною по горячим следам клятву Гиппократа. Молчит и качает головой, когда я прошу ее объяснить, как они (история безразличия и клятва) могут сосуществовать. Ольга Григорьевна молчит несколько минут. И видно, что она волнуется. И когда она заговорит, голос ее зазвучит чуть громче обычного:

— Больные не хотят идти к врачу. Потому что врач не хочет видеть больного. Это парадоксальная ситуация: чем меньше больных, тем лучше врачу. Но это же нонсенс! Как это так, врач, который сидит на приеме, не хочет видеть больного! Это — недопустимая ситуация, которая в равной степени оскорбляет и медицинское сообщество, я имею в виду врачей, которые неравнодушны к своему делу и к своей репутации, и пациентов. И с этим надо бороться.

Во-первых, в медицине, а особенно в такой непростой медицинской системе, которая сложилась у нас в стране, должны быть только те, кто хочет быть врачом, а не просто хорошо заработать. Второй момент: врачей у нас должно быть столько, сколько нужно, исходя из потребностей пациентов, а не из соображений чиновников. Ведь посмотрите, что творится у онкологов. К докторам стоят очереди из десятков — и хорошо, если десятков, а не сотен — человек. Доктор торопится, у него нет возможности провести полную диспансеризацию, да что там — даже осмотр. И это парадокс, потому что у нас, с одной стороны, переполненные медицинские институты, а с другой — в поликлиниках и больницах не хватает врачей. Их нет.

Поэтому, на мой взгляд, нужно увеличить количество как самих поликлиник, так и тех врачей, к которым идут пациенты, кому они доверяют. Только такие врачи и должны работать. А другие, те, кто для галочки, кто с закрытыми глазами заполняет историю болезни, а потом идет домой варить борщ, — они должны себя изжить, их нужно увольнять, не допускать к работе.

Аналогичная ситуация и в стационарах. Вот смотрите: Московская городская онкологическая больница, зданию которой сто лет, в советское время вообще-то была райкомом партии — разве она может быть такой больницей? В онкологии существуют свои принципы, свои особенности: специальная система вентиляции, очистки воздуха, специальная система акустики, стерильность. И вот я спрашивают и себя и вас, Катя: как в райкоме партии может быть онкологическая больница? В бывшем райкоме партии, где никаких принципов, никакого стандартного подхода, чтобы лечить онкологическое заболевание, не было и нет. Как могут взрослые онкологические больные, а это тяжелые и очень тяжелые больные, приходить в эту убогость?! Не знаете ответа? И я не знаю. Потому что это невозможно, его нет! Они не хотят туда идти. Они хотят забиться, не лечиться, сидеть у себя дома. И сидят. И умирают, между прочим. А многие из них могли бы быть вылеченными.

Двадцать второго июня 2010 года Марина Пак получает результаты биопсии почки. В комментариях подозрение на онкологию. Но опять ничего конкретного. Врачам некогда. Пациентов — тьма тьмущая. Кто-то из докторов на бегу бросает: «То, что с вами происходит, похоже на миеломную болезнь, но диагноз надо подтверждать как минимум рентгеном, мы дадим направление». И убегает дальше, к другим пациентам. Один день, три дня, неделя. Марина ждет, но сил ждать больше нет: с одной стороны, чувствует-то она себя так же, не хуже, а с другой — полная неизвестность. Через знакомых докторов Марина записывается на рентген в Институт гематологии. И, не дождавшись ничего конкретного от своих врачей, сбегает из больницы. Рентген должен всё объяснить.

Из дневника Марины Пак

Июль 2010 года

2 июля 2010 года, в день рождения моей младшей дочери Юли, я узнаю результат своего рентгена. На снимке отчетливо видны поражения костей. Я больна. На моих костях дыры. Возвращаюсь в больницу, говорю им, что я знаю свой диагноз. Что нужно что-то  делать. Приходит молодой врач-гематолог. Показываю снимки, прошу о консультации. Консультация длится 5 минут. Врач спрашивает, сколько мне лет. Ответ: 52. Он молчит и вдруг произносит: «А, ну, может, еще и успеете на трансплантацию». У меня земля уходит из-под ног.

В эту минуту меня как будто накрыло огромной черной посудиной. И в голове звенело только РАК, РАК, РАК. Я умру. А я ведь так и не пожила как следует. Я ведь столько всего не успела. Но в его глазах я видела, что он разговаривает с человеком, который уже свое прожил, для которого жизнь закончилась…

«НЕ ДЕРЖИСЬ. ДЕРЖИ МЕНЯ ЗА РУКУ»

Из дневника Марины Пак

Август 2010 года

Я лежу на двадцатом этаже огромной больницы. От моей кровати до края балкона — всего несколько шагов. Под ним — Каширское шоссе, постоянный поток машин, динамика городской жизни, огни… Всё это там внизу, а здесь… Особенно тяжело по вечерам. Главная мысль, которая стучит у виска: зачем продолжать, всё это не имеет смысла, всё кончено, ничего не исправить. Душным августовским вечером еле-еле доползаю до перил. Мне кажется, если я сейчас навалюсь на борт балкона и смогу перетащить через него свое тело, то смогу закончить всё и сразу. Я доползаю до перил, но на большее не хватает сил. С трудом возвращаюсь, вскарабкиваюсь обратно на постель. И вою.

Потом Марина узнает: в том августе, по вечерам, когда старшая дочь Соня выходила из маминой палаты, она еще долго не могла уехать из больницы, даже отойти от нее больше, чем на сто метров. Ей казалось, что мама может что-нибудь  с собой сделать. Соня стояла внизу, в скверике перед входом в онкоцентр, и смотрела на горящие окна Каширки, пытаясь разглядеть самое важное в тот момент своей жизни окно, мамино, пытаясь на расстоянии почувствовать, как там мама? Что она делает? О чем думает? Чего боится? Соня даже узнавала у врачей, нет ли палат без балкона. Оставаться в палате на ночь было никак нельзя. И это время — ночь — для семьи было самым тревожным. Состояние Марины не улучшалось, она замкнулась в себе. Любые попытки разговоров приводили к еще большей отчужденности и даже враждебности. Им казалось — она нарочно их не слышит. Ей казалось — они никогда не смогут ее понять.

Из дневника Марины Пак

Август 2010 года

Я понимаю, что это грех, это некрасиво, как я буду лежать внизу, детям будет стыдно… Но однажды ночью я просыпаюсь и понимаю: страха и стыда больше нет. Сейчас я могу это сделать. Я сажусь на кровати. Я мысленно проделываю этот путь до балкона и дальше — вниз. Я вижу себя там, внизу, и мне не страшно. Диким усилием воли заставляю себя не встать, остаться на кровати. Заставляю себя думать о детях, заставляю себя думать о том, что мне их жалко. Что это нечестно оставить их без меня, одних, что дети всё еще нуждаются во мне, что я им нужна — любая. Даже такая, какая я есть сейчас…

С этими мыслями встречаю рассвет, по-прежнему сидя на кровати. Всё еще не понимая, как мне удалось себя остановить, звоню священнику.

Священник приехал. Был долгий и трудный разговор. Тот, который и должен был произойти в подобной ситуации. До конца Марину, конечно, не отпустило. Но разговор с внимательным, слушающим, хотя и посторонним, человеком сделал свое дело. Она выговорилась. Он слушал ее и кивал. Говорил: «Всё, что вы чувствуете, — это нормально, так чувствуют себя и другие онкологические больные. Депрессия — это тоже нормально, и страх — нормально. Человеку свойственно бояться. Вы не должны переставать любить себя и беречь свою жизнь даже в этом состоянии…»

Он спокойно говорил правильные, важные вещи, те, которые ей были так нужны. Умный и чуткий священник спас Марину Пак тем, что сумел неожиданно стать ее психологом. Тем самым онкопсихологом, ставки которого как не было, так и нет в тарифной сетке Российского министерства здравоохранения.

Я вспоминаю об этой истории, когда мы с Мариной приходим на концерт Лаймы Вайкуле. По удивительному стечению обстоятельств, Лайма — любимая певица Марины. Ничего не зная о ее болезни, Марина всю жизнь восхищалась чувством стиля, голосом и характером этой женщины. После того как я рассказала Лайме историю Марининой болезни, Лайма пригласила ее, героиню теперь уже нашего общего проекта «Победить рак», на свой концерт.

Огромный концертный зал «Россия». Свободных мест нет. Концерт вот-вот начнется. А я вдруг говорю Марине: «Смотрите, как удивительно, дойдя до дна отчаяния в своей болезни, Лайма ведь тоже позвонила священнику. А это было по другую сторону океана».

В это действительно трудно поверить, когда болеешь. Болезнь —  она совершенно одинакова по обе стороны океана, в Северном и Южном полушариях, в больших и маленьких семьях, у людей с достатком и за чертой бедности. Материальные и географические нюансы влияют на комфорт, бытовые обстоятельства, тактику и качество медицинского лечения. Но внутри у каждого онкологического пациента по одному и тому же сценарию разворачивается настоящая драма борьбы между отчаянием и надеждой. Вот как ее описывает Лайма Вайкуле.

Лайма Вайкуле: Самое страшное в раке — это не лечение, не химия и ее жуткие последствия, не боль и не тошнота. Самое страшное в раке — это страх. И ты ни с кем не можешь этот страх разделить. И он становится сильнее тебя. Ты ни с кем не можешь об этом поговорить. Хотя нет, вначале я могла говорить об этом с Андреем [гражданский муж Лаймы Вайкуле, вместе с которым она живет уже более двадцати лет. — К.Г.]. Он был, пожалуй, единственным человеком, с кем мы вместе плакали. И только он был допущен к моему секрету, к моему дрожанию, к моим страданиям, может быть, потому, что он однажды в ответ на очередную мою истерику о том, что я не могу больше ждать лечения и жить в этом ощущении страха, сказал: «Ты не волнуйся, если что-то  пойдет не так и тебе станет невыносимо, мы сядем в машину, разгонимся — и въедем в стенку, и всё, это будет одно мгновение».

Она замолкает. И я думаю, что вот сейчас она, наверное, представляет себе всё то, чего бы не случилось в ее жизни, если бы тогда они так и поступили бы с Андреем, покончив со всем в одно мгновение. Но, оказывается, она думает совсем о другом: пытается пошагово восстановить все перемены своего состояния, все стадии отчаяния. Удивительным образом они совпадут с классической схемой принятия онкологическим больным своего диагноза, что была разработана два десятка лет назад специалистами британского хосписного движения. Но об этой схеме — позже.

Вот реальное свидетельство, живая память бывшей онкологической больной Лаймы Вайкуле.

Лайма Вайкуле: Первая стадия — очень страшная. Пожалуй, это вообще самое страшное, что со мной когда-либо  в жизни происходило: это когда ложишься спать и клацаешь зубами. Вот тогда я первый раз, когда меня спросили, какую книжку мне принести, сказала — Библию, потому что других ответов я не знала. До тех пор я никогда Библию не то что не читала — даже в руках, наверное, не держала. Я просто уважала религию издалека, как все советские люди. Но вот в том, первом, страхе Библия, я теперь могу это совершенно уверенно сказать, меня спасла. Мне принесли Библию, и это было мое единственное утешение. Я ложилась спать с Библией, я засыпала, крепко держа ее в руках. А потом опять просыпалась от клацанья зубов. От страха. Библия ненадолго спасала, а страх всё равно оказывался сильнее.

Вторая стадия — это ненависть. Ко всем, кто здоров. Я помню, как сидели рядом со мной все мои музыканты. А я сидела в стороне. То есть мы как будто сидели рядом, но я не была с ними рядом. И они говорили что-то  такое очень обыкновенное: вот надо малышу какие-то ботиночки купить… А я смотрела на них невидящими глазами и слушала так, как будто не я это слышу, а какой-то другой человек.

Здесь она остановится. Запнется. Станет искать кого-то взглядом. Придумает, что ей надо позвонить. Спросит у ассистента, не опаздывают ли они на репетицию концерта. Словом, опять, как ребенок, попытается придумать миллион поводов, чтобы не продолжать. А потом сама себя одернет: «Да что же это я, уже начала, значит, надо рассказывать».

Лайма Вайкуле: Катя, если говорить правду, я их не-на-ви-де-ла. Я сидела и с ненавистью думала: «Господи, ну какие ботиночки! Это всё так неважно, все эти ботиночки, такие глупости, такие неважные совершенно вещи! Как можно вообще об этом говорить? У меня рак, я умираю. Всё кончено, а они говорят о ботиночках…» Да, наверняка, это была такая дикая, неведомая мне до тех пор смесь страха и одиночества. Но я до сих пор стыжусь той своей ненависти. И стыжусь того, что я так и не смогла никому этого объяснить. И, наверное, до сих пор многие имеют обо мне превратное мнение. Впрочем, это уже неважно, неважно…

Она опять молчит. А я вспоминаю, как судачили люди в Юрмале и даже пописывали газеты: «Звезда Лайма Вайкуле не приехала на похороны своего отца, предпочтя карьеру в Америке».

В голове вдруг совпадает: это же ведь и был момент ее болезни. Получается, что дело не в карьере?! Спрашивать неловко, но спросить нужно. И я спрашиваю. Ее передергивает.

Лайма Вайкуле: Как они могли писать? Что они знали об этом? Как меня могут судить люди, которые вообще не посвящены в этот вопрос? Это такая бестактность, свойственная, на самом деле, журналистам в нашей стране. И в последнее время всё в этой профессии становится только хуже. Но речь не об этом.

Тогда я даже маме не говорила о том, какой мне поставлен диагноз. Никто не знал. Да, так случилось, что мой папа умер, когда у меня шло облучение. И я действительно не смогла приехать на его похороны. Хотя бы потому, что я физически не могла это сделать. Помню, как я звонила домой и говорила маме: «У меня сейчас запись, я не могу приехать». А в горле комок. Не понимаю до сих пор, как я вообще сумела это произнести, но надо было продержаться. Потом положила трубку и, естественно, сразу же свалилась со своим горем и несчастьем. Да, я слышала, что на похоронах меня осуждали за то, что я не приехала. Эти люди говорили: «Ах, Лайма, ну конечно, у нее на первом месте карьера!» А дело было вообще не в карьере, но разве это объяснишь тому, кто не хочет слышать?! Да и не хотелось тогда никому и ничего объяснять. Хотелось просто закрыться в своей скорлупе: я — отдельно, а все остальные, здоровые, — отдельно. Они там живут, радуются, сплетничают. А я тут одна — со своим несчастьем. И говорить об этом не хотелось ни с кем, а уж тем более с какими-то посторонними людьми, для которых выслушать твою историю — профессия. Хотя, если честно, врачи в Америке, в госпитале, предлагали психолога. Но я гордо отказалась: что это еще такое — психолог? Мы же советские, для нас психолог — это как унижение. Какие у нас были психологи? Так, подружки, что-то  случится — и сядешь с подружкой всё перемалывать: дыр-дыр-дыр. Но рак — это не та история, которую можно обсудить за чашечкой кофе. И, конечно, нужен был психолог, которого они предлагали. Просто я этого не понимала.

Это положено знать любому практикующему онкопсихологу. Это описано в учебниках: у рака нет друзей. Есть просто стадии принятия болезни. По идее, врач должен разъяснить пациенту, когда и с чем ему придется столкнуться. Вот как в традиционной онкопсихологии принято описывать пять стадий принятия смертельной болезни.

1. Отрицание. Больной не может поверить, что это действительно с ним случилось.

2. Гнев. Возмущение работой врачей, ненависть к здоровым людям.

3. Торги. Попытка заключить сделку с судьбой. Больные загадывают, допустим, что они поправятся, если монетка упадет орлом.

4. Депрессия. Отчаяние и ужас, потеря интереса к жизни.

5. Принятие. «Я прожил интересную и насыщенную жизнь. Если мне суждено принять смерть, я приму ее достойно и в срок».

Эти пять коротких пунктов, на самом деле, — длинный путь: пять ступеней, перешагивать через которые обыкновенному человеку, да еще и несущему на себе груз болезни, очень тяжело.

Я почти не знаю или знаю очень мало людей, сумевших, миновав первые четыре ступени, сразу оказаться на пятой. И даже те, кого я знаю, возможно, тоже проходили через отрицание, гнев, торги с судьбой и депрессию, но я при этом не присутствовала. Силой своего характера, силой воли или просто ввиду сложившихся обстоятельств наших нечастых встреч этот тяжелый путь мои друзья преодолели незаметно для меня. Но все признавались: нет такой силы воли и нет такого характера, что позволяет принять болезнь с возможным смертельным исходом играючи. Другое дело, что и профессиональная помощь, и поддержка, и участие близких, родных делают принятие болезни более естественным, менее разрушительным для личности, эмоционального состояния, душевного здоровья онкологического больного.

Я спрашиваю Лайму, сколько же в итоге месяцев провела она в американской клинике, сколько секунд, минут, часов вырвала из ее жизни болезнь. Сколько это стоило денег? Она улыбается. И, дотронувшись до моей руки, обрывает поток вопросов.

Лайма Вайкуле: Это слишком разные вопросы, Катя. На них нельзя ответить одним махом. Самое простое в этой истории — деньги. В это почти невозможно поверить, но мое спасение обошлось мне в двадцать пять долларов, которые я заплатила за страховку. А мое лечение стоило несколько сотен тысяч долларов. Сработала страховка. Потребовалось совсем немного бюрократии: подтвердить, что мое состояние не позволяет мне уезжать, что лечение необходимо начать тотчас же, в Америке. Клиника такое подтверждение дала. И меня немедленно стали лечить. Это, конечно, везение. Потому что сегодня я понимаю, что без денег ты пропал. В этом смысле мне повезло. В остальном — не очень. Хотя, опять же, как сказать? Стала бы я такой, какая я сейчас, если бы не болезнь? Думаю, что нет.

Эта последняя ступень в понимании болезни делает человека предельно открытым, готовым к любви: ты ценишь маму, ты ценишь родных, ты ценишь каждую минуту, когда ты с ними. Выражение «душа открыта» — это даже не совсем точное выражение. Точнее сказать, — ты выучиваешься жить на разрыв, для всех, а для себя уже на последнем месте. Вот та я, которая начала болеть, та, первая, любимая «Я и только Я“, — она осталась там, в палате госпиталя. Появилась другая я, которая вообще не видела себе места на свете, где нет всех остальных, любовь к которым и стала смыслом жизни. Появляется, правда, проблема времени: ты больше не умеешь что-то  делать бегло, мимоходом. Становится важной каждая минута. И эта минута наполняется невероятным смыслом, когда ты держишь за руку кого-то бесконечно дорогого. И эта минута звенит от напряжения, когда по какой-то причине этого близкого и родного человека нет рядом: вы плохо поговорили или просто разъехались по делам и не получается дозвониться. А тебе кажется самым важным на свете именно сейчас услышать его родной голос».

Читать статьи:

А.Самсонов «Рак — продукт цивилизации»

М.Ситковский интервью «Сон клеток рождает чудовищ»


ракМарина ПакКатерина Гордеева 

18.05.2013, 10133 просмотра.


Нравится

Это интересно

15.11.2018 15:44:03

15 ноября - День вторичной переработки

Ежегодно 15 ноября в ряде стран отмечается Всемирный день рециклинга, или Всемирный день вторичной переработки. Главная цель данного праздника — привлечь внимание властей, общественности и промышленных структур к этой теме.

мусор, переработки, отходов

13.11.2018 15:03:55

САМЫЕ СТАРЫЕ ДЕРЕВЬЯ ПЛАНЕТЫ

Девушка потратила 14 лет, фотографируя самые старые деревья планеты.

лет, источник, Девушка, Планеты, старые, деревья

12.11.2018 15:59:09

12 ноября - Синичкин день

Несколько лет назад в России появился еще один экологический праздник – Синичкин день. Он создан по инициативе Союза охраны птиц России и отмечается 12 ноября.

отмечается, синицы, день

11.11.2018 19:39:10

Голландская пара отправится в путешествие на Южный полюс на напечатанном солнечном авто

Пропагандируя образ жизни без отходов, Эдвин (Edwin) и Лизабет (Liesbeth) Тер Велде (ter Velde) из команды Clean2Antarctica скоро отправятся в захватывающее приключение в одно из самых холодных мест на Земле — Антарктиду.

полюс, Автомобиль, технология, 3D, экспедиция

11.11.2018 11:50:00

11 ноября – Международный день энергосбережения

Решение об учреждении праздника International Day of Energy Saving было принято в апреле 2008 года на проходившем в Казахстане международном совещании координаторов SPARE. А уже в ноябре мир отметил первый День энергосбережения.

энергии, международный, день

09.11.2018 15:37:49

Работа карельского фотографа победила в фотоконкурсе "Золотая черепаха-2018"

Работа фотографа из Петрозаводска Ильи Тимина победила в престижном международном фотоконкурсе дикой природы «Золотая черепаха-2018» в номинации «Новые технологии в съемке дикой природы».

Россия, природа, фото

RSS
Архив ""Это интересно""
Подписка на RSS
Реклама: Интересует квартира с террасой Спб? Посмотреть можно в агенстве недвижимости Art Estate.